Михаил ПИОТРОВСКИЙ: «Он оживил наш сон об Эрмитаже и Зимнем дворце». (Беседу ведет Тамара Сергеева).



—Михаил Борисович, расскажите, пожалуйста, как возник замысел «Русского ковчега»?
—До этого мы уже работали вместе с Сокуровым—записали несколько телевизионных бесед, Александр Николаевич сделал фильм о Юбере Робере. Общаясь, мы не раз обсуждали возможности подобного эксперимента, а несколько лет назад Сокуров пришел и сказал, что, наконец, появилась техника, позволяющая осуществить то, что у него давно задумано, и изложил схему, которая мне очень понравилась.
—Какими трудностями сопровождалась реализация этого проекта, сколько времени потребовала подготовка?
—Я примерно представляю, что такое съемки, поэтому обычно не разрешаю снимать в Эрмитаже, но здесь все было совершенно по-другому, как будто это и не кино вовсе. Подготовка шла, примерно, год. Понятно, что технически это было невероятно трудно. Во-первых, для того чтобы снять фильм одним кадром, все должно быть заранее абсолютно готово. Во-вторых, нужно было понять, каким образом все сделать так, чтобы не навредить музею, и решить, где могут участвовать музейные вещи, а где—нет. Организационный регламент был сложным, но группа Сокурова работала блестяще, все прошло без сбоев. На наших сотрудников это произвело большое впечатление. Обычно съемки у нас мы воспринимаем, как лишние хлопоты, но на этот раз, несмотря на то, что музей был, буквально, наэлектризован, чувство у всех было радостное.
Наверное, репетиций потребовалось много, ведь массовка огромная?
Сейчас уже не помню, по-моему, две больших, причем, проводились они только в выходные дни. И были еще небольшие репетиции, кусочками, когда актеры ходили по работающему музею. Вы только представьте—фактически вся подготовка к съемкам происходила в работающем музее! Закрывали его мы только на один день.
Сами же съемки стали событием, достойным описания (кстати, параллельно снимался фильм о том, как они проходили). Впереди всех шла группа оповещения, за ними—осветители. Актеры, отснявшись, не уходили, а становились сбоку—смотрели, что происходит. Просто удивительно, что ни разу никто случайно не влез в кадр, никто ничем не помешал.
Я приехал в Эрмитаж рано утром, прошел по всему маршруту и стал ждать там, где меня должны были снимать. Постоянно прибывали «гонцы» с новыми сведениями. Первые сообщения были тревожными—камеру дважды останавливали, в группе начиналась легкая паника. Потом в Георгиевском зале стали падать в обморок дамы в корсетах, они репетировали с ночи, напряжение огромное, все устали, волнуются. Нервничали мы и из-за того, что Давид Георгобиани, который играл Орбели, перед этим снимался  в Петровской галерее—в «блокадном» эпизоде, и должен был после тех съемок быстро переодеться и бежать к нам, в Малый Тронный зал. Успеет? Не успеет?
И вот съемки кончились. Ваше первое чувство?
Есть фотография—мы с Сокуровым обнимаемся. По нашим лицам все ясно. Он счастливый и безумно усталый. Я не такой усталый, но тоже счастливый. Мне казалось, что произошло чудо. Ну, а потом мы со съемочной группой собрались в эрмитажной столовой и выпили по рюмочке.
Вы участвовали в разработке маршрута? Вносили какие-то свои предложения?
Маршрут весь определялся Сокуровым, со мной он обсуждал только практическую возможность его осуществления, и, в принципе, мы старались сохранить замысел режиссера. Совершенно ясно, что Александр Николаевич сам отбирал (и это не стандартный выбор) и нужные ему картины. Некоторые из них мы по его просьбе перевесили так, чтобы они попадали в кадр.
Что касается моих собственных предложений… Думаю, Сокуров кое-что скорректировал в ходе наших разговоров, но конкретных предложений что-либо изменить я ему не делал, потому что Сокурова не учат, как снимать кино. Знаю только, что сценарий менялся несколько раз в сторону большей символичности, отвлеченности от конкретики.
Вы читали каждый вариант?
Нет, я читал только куски, в частности, то, что было связано непосредственно со мной. А так узнавал, какие изменения вносит Сокуров, из наших бесед с ним.
—Как восприняли саму идею—встретиться в фильме со своим отцом?
—Для меня было непросто согласиться сыграть нашу встречу. Сначала не мог и думать об этом. Александр Николаевич тоже беспокоился, боялся со мной на эту тему заговаривать. Но тут есть один момент, который все и решил—я ведь сижу в кабинете отца, в его кресле, и в течение 10 лет мысленно сверяю каждый свой шаг с тем, как бы он мог поступить в той или иной ситуации.
—Сам разговор придумал Сокуров, или это была ваша импровизация?
—Придумано Сокуровым, но меня не заставляли дословно повторять текст, единственно, я должен был придерживаться сокуровской идеи—люди из прошлого хотят о чем-то нас предупредить и не могут. Хотя мне самому хотелось бы, чтобы они смогли нам что-то сказать… Работал со мной Сокуров очень деликатно, подбадривал, говорил, что все замечательно.
—Как вы представляли будущую картину, насколько результат соответствует вашим ожиданиям?
—Честно говоря, я ее никак не представлял, было интересно, что получится, вот и все. Меня вполне бы удовлетворила красивая картина, просто рассказывающая об Эрмитаже. Но результат превзошел все возможные ожидания. «Русский ковчег»—глубокий фильм с историческим, историко-философским смыслом. Сокуров вскрыл в Эрмитаже такие пласты, о которых многие и не думали. Даже такие незамысловатые сценки—реакция обычных людей на увиденные картины (вроде бы, что такого, подумаешь,—экскурсия по Эрмитажу), оказались значительными. Все на нервах, с таким внутренним нервным напряжением, которое словами не передать. Я имею в виду эпизоды с моряками, со слепой, с балериной—как точно они связаны с музеем, с его духом.
Для вас Эрмитаж—это нечто живое?
Ну, конечно. Живое и живущее во многих измерениях, в том числе и временных. Второго Эрмитажа в мире нет.
—Если подробнее…
—Я воспринимаю Эрмитаж именно таким, каким он показан в фильме.
—Сокуров подтвердил ваше собственное ощущение?
—Подтвердил. Самое главное, что он сделал—населив Эрмитаж людьми разных эпох, он оживил наш сон об Эрмитаже и Зимнем Дворце, сон, без которого нам жить нельзя. Для нас, людей, работающих здесь, эти залы населены духами когда-то живших тут людей, которые общаются с нами, сегодняшними, в нашем воображении и в наших снах. Это в фильме прозвучало.
Но «Русский ковчег»—не буквальное восстановление того, что было. Хотя в нем многое очень точно, но достичь исторического соответствия задачей не ставилось.
—Насколько для вас важен исторический аспект фильма?
—Он не так уж и важен, хотя, повторю—Сокуров во многом точен, например, в том, как реконструированы дворцовые церемонии. И в то же время, как вы сами понимаете, залы Эрмитажа сейчас выглядят не совсем так, как сто-двести лет назад. Поэтому в фильме абсолютная точность совмещена с определенной условностью. Также как фантастическая техника и жуткая строгость соблюдения изначально поставленной технической задачи совмещена с неограниченным полетом фантазии.
—Но, если бы чистота эксперимента была бы нарушена по каким-то причинам, разве картина получилась бы хуже?
—Разумеется, можно было бы себя так не ограничивать—нарезать кадров побольше, все слепить, и тоже получилось бы замечательно. Но, на мой взгляд, именно это ограничение в сочетании с гениальным авторским мироощущением и дало такой прекрасный результат. И, что интересно, иногда не чувствуется, что все снимается одним кадром, а иногда это здорово ощущается—когда, скажем, в финале камера (и ты вместе с ней) оказывается в толпе, ты знаешь, что выйти из этой толпы невозможно—пока все люди не пройдут по этой лестнице, и ты, зритель, по ней тоже не спустишься… Совершенно необыкновенное чувство.
А какой эпизод вам нравится больше всего?
Екатерина, идущая по своему Зимнему саду. По-моему, это самый сильный эпизод во всем фильме, очень красивый: тяжело идет по поскрипывающему снегу царица, за ней тяжело волочится шуба. При этом царица идет быстро, вельможа, бегущий за ней, еле поспевает… Потрясающе. Тут и образ бремени власти, и одиночество Екатерины…
—Вы знаете о каких-то других попытках снять подобный фильм?
—Не знаю. Насколько я понимаю, впервые все снято одним кадром. Не слышал и о том, чтобы кто-то хотел снимать в Эрмитаже. Да и вообще не знаю фильма, где бы так был показан музей. У самого Сокурова есть фильм «Элегия», который он снимал в Роттердаме, но там все совсем другое—автор как бы «входит» в картины и рассуждает о них. Принципиально другой подход.
Самое важное для нас в «Русском ковчеге»—это любовь к музею, понимание его как места, где творилась история, где хранятся великие шедевры. Понимание того, как человек должен в музее жить. У нас сейчас заметен музейный бум, но на уровне среднего класса. В фильме же планка более высокая—это то восприятие музея, которое и хотелось бы привить нашим посетителям.
—То есть Сокуров первым сделал полноценный фильм об Эрмитаже?
—Фильм не про Эрмитаж, вот в чем весь фокус! Это не рассказ об Эрмитаже, а размышления человека, который хорошо его знает и который много всего в нем испытал. Ракурс, возможный только в кино. Я когда-то мечтал что-то похожее сделать с компьютерными программами. Не получилось! А в кино, да еще в таком, как у Сокурова, это оказалось реальным. Особенность Сокурова: его фильмы—это чистая живопись. Ни у кого кадр, свет, цвет до такой степени не походят на живопись. Какие нюансы света у него в «Ковчеге», как он работает с кадром…
—Представьте на минуту, что вы сами снимаете такой фильм…
—Я бы не стал снимать. Да и после сокуровской картины думать о чем-то подобном нет смысла. Лучше снять нельзя. Тем более, фильм, как я уже говорил, не об Эрмитаже, а о России, о русской культуре. Я бы не осмелился поднимать такие глобальные темы.
—И насколько важен «Русский ковчег» в нашей сегодняшней жизни?

—Очень важен, что видно по его показам за границей. Да и нам надоел разговор о России как о чем-то противном, мерзком. В «Ковчеге» разговор о России, с моей точки зрения, объективен. С одной стороны, говорится о величии русского государства, хотя ни простого народа, ни крестьян, ни демократов нет, даже штурма Зимнего нет. С другой стороны, поднимаются острые для сегодняшнего дня вопросы: в какой степени мы подражательны, в какой степени мы европейцы… На них однозначных ответов пока у нас нет. Единственная несомненная ценность, наш «Ковчег»—это наша культура. Пока она есть (нравится она или не нравится), но пока она есть—мы существуем. Культура—это то, что нас «вывезет» из всех бед, она дает нам право гордиться собой и верить в будущее…





Новости
Текущий номер
Архив
Поиск
Авторы
О нас
Эйзенштейн-центр
От издателя
Ссылки
Контакты


 « 




















































































































































































































































 » 


Использование материалов в любых целях и форме без письменного разрешения редакции
является незаконным.